Нетронутая легенда

Устроившись в отеле, в первый день командировки за ужином мы приступили к обсуждению наших задач. За несколько дней мы успели подружиться. Жан жил в тихом юго-западном пригороде Парижа на южном берегу Сены – Мюдоне. Жизнь его была тесно связана с русской эмиграцией. Жан был потомком тех, кто покинул родину после революции. Его дед – Кирилл Царев, офицер, прошедший через горнило Кавказского фронта в годы Первой мировой, сражавшийся с турками, а затем в рядах Белой гвардии – познал горечь поражения и вынужденного изгнания. Его путь из Крыма лежал через Турцию, Болгарию и Сербию и, наконец, во Францию, где осела целая волна русских офицеров, потерявших всё, кроме чести и воспоминаний. Отец же Жана был женат на француженке, но родители ушли из жизни рано, и именно дед стал для него всем: и отцом, и наставником. Он передал внуку не только фамильные истории, но и русский язык, который звучал в их доме как живая нить, связывающая с утраченным прошлым. Жан в советское время много раз бывал в России. Неоднократно посещал Воронеж, откуда родом был его дед. Оказалось, что бывал и в Армении.

«Почему не Царев, а Царов?» – спросил я Жана.

«Французы записали с ошибкой. Так и прижилось. Главное, что по-русски, на -ов», – улыбаясь ответил он.

Командировочные дни кончались, время летело быстро. Когда оставалось два дня до отъезда, Жан пригласил меня к себе домой. Он провел меня в гостиную, поразившую своими размерами и роскошью. Казалось, что все вокруг сошло со страниц романа о петербургском высшем свете XIX века. Это было не просто ощущение, а почти осязаемое присутствие, словно я шагнул сквозь невидимую завесу времени и пространства. Мебель отличалась исключительной элегантностью. В углу, словно молчаливый страж, стоял старинный сундук. «С петровских времен», – пронеслось у меня в голове. Стены дома были украшены картинами с русскими пейзажами: березовые рощи с их серебристой корой; бескрайние поля, простирающиеся до самого горизонта; тихие деревенские церкви с золотыми куполами, сияющими в лучах закатного солнца... Каждый мазок кисти, казалось, передавал не только красоту природы, но и глубокие чувства русского человека. На стене висела потрясающая фотокартина величавого двуглавого снежного Арарата.

«Бывал и в Ереване, – сказал Жан, увидев мой интерес к картине. – Арарат там – это что-то величественное, просто потрясает».

Но самым поразительным экспонатом был самовар. Он стоял на видном месте, блестящий, с изящными изгибами и резными узорами. В его медном боку отражался свет, и казалось, что он не просто предмет быта, а живое существо, хранящее в себе тепло и боль ушедших поколений.

«Дед купил тут, с рук у русских эмигрантов», – сказал Жан с легкой грустью в голосе. Все это было так живо, так искренне, что я восхищался частью этой русской диаспоры, которая сумела сохранить свою идентичность, несмотря на годы и расстояния.

За окном уже медленно спускались сумерки, окрашивая небо в нежные оттенки розового и фиолетового.

«Мальчики, за стол», – позвала нас Натали, жена Жана, приглашая на ужин со всякими французскими яствами.

«А пить мы будем старый армянский коньяк, – сказал Жан, когда мы сели за стол и приготовились к трапезе. Но, к моему удивлению, никакого армянского коньяка на столе не оказалось! Вместо него красовалась бутылка водки Smirnoff.

«На войне дед служил со своим другом Миграном Теряном, тоже офицером, – продолжил он. – Оба были в одном полку. Дошли аж до Вана и видели все ужасы геноцида армян 1915-го. Он говорил, что видел горы трупов, реки крови, обезумевших от горя матерей. Мигран, армянин, потерял там всю свою семью. После этого они стали как братья. Дед всегда говорил, что Мигран спас ему жизнь в одном из боев. Это было такое страшное зрелище, что дед потом долго не мог говорить об этом. Он говорил, что видел, как человечность может исчезнуть без следа, как зло может поглотить всё.

После прихода в России во власть большевиков в Армении фронт развалился, дед вернулся на родину и примкнул к Белому движению, офицером служил у Врангеля. После поражения бежал в эмиграцию и привез с собой во Францию подаренные его другом Миграном две бутылки армянского коньяка».

Жан подошел к старинному сундуку, открыл его и достал оттуда кожаную папку. «Это дедовы бумаги», – сказал он, открывая папку. Внутри лежали пожелтевшие письма, фотографии, вырезки из газет. Он достал одну фотографию. На ней были изображены два молодых офицера в форме. Один – Кирилл Царев, дед Жана, другой – Мигран Терян. Строгие, в офицерской форме и фуражках царской армии, они стояли плечом к плечу. За их спинами виднелись горы.

«Дед пытался найти хоть какую-то информацию о Мигране. Но безуспешно. В те годы все было так запутанно. Может быть, когда-нибудь я узнаю, что с ним случилось», – произнес Жан с надеждой в голосе.

«Одну бутылку дед открыл и распил ее с друзьями. Но осталась еще одна», – положив папку обратно в сундук, сказал Жан и, достав из сундука бутылку, водрузил ее на стол.

Я взял в руки цилиндрическую, сужающуюся кверху бутылку. На этикетке сверху на русском было написано «Кавказский коньяк», под ним на французском заглавными буквами – FINE-CHAMPAGNE, внизу справа в рамочке на русском – «Отборный», снизу – «1902» и еще ниже справа в углу мелко – «г. Эривань».

Так вон он какой, легендарный «Фин-Шампань Отборный»! Это был шустовский коньяк, и называли его «Фин-Шампань», так как ассоциировался он с французским коньяком и хорошо продавался. На этикетке шрифтом помельче, как рекламный ход, печатали слова: «Отборный». Французы называли его «Отборни» с ударением на последний слог и без краткого Й в конце. Шустов на всех этикетках своей продукции отмечал – «Кавказский коньяк». Высокая, с элегантной этикеткой бутылка была в моих руках, излучая ауру времени. Именно этот коньяк поставлялся в начале XX века к столу Его Императорского Величества и стал первым из армянских коньяков, удостоенных высшей награды – Гран-при Парижской выставки.

Долго смотрел я на напоенную золотисто-янтарным цветом бутылку и ощущал вес и святость легенды. В ее золотистом сиянии я видел не только мастерство армянских виноделов, но и отблески тех событий, которые пережили два офицера: Кирилл Царев и Мигран Терян. Я представлял себе их, молодых офицеров, и их братство, слышал грохот орудий, чувствовал горечь потерь и видел ужасы геноцида. Эта бутылка была немым свидетелем их пути: от фронтовых окопов до эмиграции, от верности Отчизне до вынужденного изгнания. Мне показалось, что если Жан откроет эту бутылку, то что-то безвозвратно уйдет, исчезнет и канет в Лету.

«Не надо, не открывай, – глухо сказал я Жану. – Не хочу, чтобы она была открыта».

Повисла тишина, густая и давящая. Жан сел за стол, налил смирновской водки в наши рюмки. Мы чокнулись и выпили. Водка со своим горьковатым привкусом обожгла горло, но в тот момент она казалась особенно уместной.

Потом Жан взял бутылку коньяка, медленно встал, молча подошел к сундуку и аккуратно поставил бутылку обратно, словно укладывая в колыбель драгоценное дитя. Легенда осталась нетронутой.

«Ты прав», – тихо чуть погодя сказал он.

Через два дня по дороге в аэропорт январский Париж с его промозглой сыростью казался теперь не таким уж серым и унылым. Сквозь рваные облака пробивалось робкое зимнее солнце, лучи которого зажигали блики на сверкающих парижских витринах.

Гагик Амирян, Ереван